Суббота, 21.10.2017, 14:05
Сайт Олега Рубанского
Главная | RSS
Друзья сайта
  • Журнал "ДЖАЗ" Украина


  • Татьяна Рубанская – официальный сайт исполнителя авторской песни
    (однофамилец, город Ростов-на-Дону)
  • Форма входа
    Категории раздела
    Общая категория [187]
    Корзина
    Ваша корзина пуста
    Поиск
    Мини-чат
    Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0

    ГРИБНОЙ  ПИРОГ

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    Дебюсси. «Лунный свет»

    Когда я один и ночь за окном,
    и нет мне – ни дел, ни сна,
    и спит, не согрета моим теплом,
    в комнате дальней жена,

    когда на бумагу с карандаша
    жалкий сочится бред,
    по капле теряет надежду душа,
    а лунный сияет свет!..,

    когда, обыденность переборов,
    чувств нахлынет прилив,
    от несовершенства сочащихся слов
    руки – стою, заломив…,

    когда начинает глумиться бес:
    мол, не пытайся вновь! –
    прольётся в лучах с осиянных небес
    флейты густая кровь...

    И сквозь Пространство, подобно лучу,
    голос живой потечёт.
    Снова Маэстро зажжёт свечу,
    вслушиваться начнёт.

    Его вдохновенье наполнит мир
    и снизойдёт ко мне.
    Ангелы Божьи, прервав свой пир,
    взор обратят к луне.

    Музыка! Музыка! Чаша сия
    дадена божествам.
    Мне же лишь чудится – это я –                       
    к флейте – приник устам...                               

    И я не помню в сердце своём,
    что есть где-то рай и ад.
    Душа сливается с Естеством,
    и звуки в неё летят!

    Музыка! Музыка! Мой поводырь,
    Вечности зов родной!
    Я – часть Всего
                                и Пространства ширь
    пульсирует
                         в такт 
                                     со мной!

    Нет ей ни времени, ни границ,
    чувству предела нет!..
    И музыка в душу мне с лунных ресниц
    сквозь ночь проливает свет...

    1993


    *   *   *
    Я много сделал в жизни зла,
    пока доселе жил,
    на бесполезные дела
    потратил столько сил!
           И сути не постиг умом:
           в чём БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ.
           С друзьями, сидя за столом,
           не мог поговорить.
                  И женщине, той, что была
                  всегда добра со мной,
                  я мало отдавал тепла – 
                  душа больна виной...

    Я много сделал в жизни зла.
    Меня съедала лень.
    Благим намереньям хвала,
    пока не кончен день.
           Но стыдно, стыдно и темно
           в полуночной тиши,
           что вновь не брошено зерно
           на пахоту души.

    Теперь мне видится итог
    всё ближе и ясней.
    Я каюсь. И молюсь, чтоб Бог
    продлил остаток дней.
           И страшно сознавать меж тем,
           что жизнь, как решето...

           Ах, я с ума сошёл совсем!
           Опять пишу не то!
                  А мне бы выйти из угла
                  и крикнуть от души:
                  «Я никому не сделал зла!
                  Об этом напиши!»

    Что ж, строки можно изменить
    и будет смысл иной.
    Но я боюсь – порвётся нить
    меж правдою и мной.

    1994


     Уходит Киев             

           «Я никогда не боялся открыто высказывать свои убеждения
           при всяком удобном случае. Так повинует мне мой долг.
           Однако голос отдельного человека исчезает в шумной толпе –
           так было и будет всегда».
                                        Альберт Эйнштейн

    Судьба былого нелегка
    во дни чужие.
    Из ныне в прошлые века
    уходит Киев.

    Уходит тихо, словно гость
    чужого пира,
    где роль невольную пришлось
    играть кумира.

    Ложатся серые пласты
    другой натуры
    на самобытные черты
    его культуры.

    Печальны старые дома
    без содержанья.                    
    И наносная кутерьма 
    не зрит прощанья.

    Везде торгашество и срам.
    И дни – химеры.
    Уходит Киев – светлый храм
    Любви и Веры.

    А с ним уходит свет из глаз,
    что жил намедни.
    С Майдана слышен злобы глас,
    с Печерска – бредни.

    А многим кажется, что всё
    ещё впервые... 
    Куда «свободную» несёт
    толпу стихия?

    Разутая, в какой поход
    стопы направит 
    страна, покинув огород,
    и кто возглавит? –

    невежда? вор? иль патриот
    слепой гордыни? –
    какие истины сотрёт,
    сметёт святыни?

    ...Но, я отвлёкся, господа,
    пока вы немы.
    Так жизнь отходит иногда
    от главной темы.

    Ужель вернёт её на круг
    лишь хлыст Батыев?
    Но страшен враг. А где же друг?
    И чей же Киев?

    Да, я сгущаю краски, да
    я всё сгущаю
    и, в чувствах, меры иногда
    не ощущаю.

    Так пусть слова мои умрут,
    не станут вещи!
    Но то и дело, видя тут
    дурные вещи –

    душонку ль бывшего раба
    у стен Софии,
    иль слыша: «Жид! Москаль! Ганьба!» – 
    уходит Киев...

    Он видел всё, он всё познал
    на этом свете,
    и пеплом был, и восставал –
    велик и светел,

    и был открыт для всех племён –
    кто входит с миром,
    но не коленопреклонён
    пред кирасиром.

    Он в мире не премножил срам,
    как Ниневия,
    поскольку выстрадал и сам
    грехи чужие.

    Он помнит, были вороша,
    как в мире оном
    страдала Божия душа
    в Яру со стоном...

    Но, на виду у суеты
    перед Майданом
    опять развешаны листы
    фашистским кланом.

    ...Безумен век! И он сгустил
    любовь и муки.
    Куда, Архангел Михаил,
    простёр ты руки?

    Владимир – нем, всё держит крест.
    Молчат святые.
    Им будто чудится: с небес
    идёт Мессия...

    Но ничего того, что ждут,
    не происходит.
    А дни, безумствуя, бегут,
    и он уходит...

    Лишь Днепр по-прежнему течёт,
    не убывая,
    всё думает, что в нём ещё
    вода живая,

    и плещет волнами в бетон
    почти беспечно:
    «Я был – я есть для всех времён,
    и буду вечно!

    А вы – уйдёте навсегда,
    потом – другие...»
    А что же будет здесь тогда –
    во дни чужие? –

    когда успеют нас забыть 
    чужие дети,
    и сами будут уходить,
    и таять в Лете,

    и поглотит их бездна тьмы,
    и скроет заметь...
    Не так ли некогда и мы
    теряли память?

    Так что же будет здесь, когда
    уж нас не станет?
    Увы, не знаем, господа.
    И это ранит.

    Ах, пусть я буду нехорош, – 
    что стих – страшилка!
    И да не сгинет ни за грош
    душа-сопилка!

    Пусть мова ридная живёт,
    проходит Спуском,
    где та же Родина поёт
    на вечном русском!

    Пусть наши мысли – не во зло,
    мы ж не чужие!
    И на своей земле светло
    пребудет Киев!

    Надеюсь, верую, молюсь
    его Природе!
    Молюсь, надеюсь... И боюсь,
    что он уходит.

    Февраль 1994


     Воспоминания о детстве

    1.    Первые странствия

    Сквозь обрывки сновидений, 
    грустной жизни кутерьму
    вижу старенькие сени
    в детства солнечном дому.

    Может, это так казалось
    мне в младенчестве тогда –
    солнце в сени проливалось
    через щели, как вода,

    и расплёскивалось всюду,
    и журчало, как ручей...
    Я стоял, внимая чуду
    в пыльном хаосе лучей.

    И протягивал я руки
    к скриплой двери: мол, пора!
    Ослепительные звуки 
    доносились со двора.

    Мама дверь приотворяла
    в полдень, пахнущий весной.
    Ах, как сердце замирало
    перед мира глубиной!

    Там я странствовал по саду
    среди яблонь и малин.
    Что ещё для счастья надо, 
    если хочешь быть один?

    Вот и первый опыт к сроку: 
    нет свободы без конца.
    Зрит всевидящее око
    в спину странника с крыльца.

    1994


    2.    *   *   *
    Я, босоногий и чумазый,
    несу в руках пучок травы.
    День был прекрасен. Но, увы,
    влетит мне дома за проказы.

    Но рады кролики-друзья:
    не зря сбегал из дома я!

    1980-е


    3.    Нещасне кохання

    Ти – як сонечко ясненьке,
    в тебе платтячко біленьке.
    Ти до мене повернулась
    і чарівно посміхнулась.

    Ти спитала: «Хто ти, хлопчик?»
    Я сказав: «Звичайно, льотчик, 
    бо в мене одні турботи –
    літаки і вертольоти!

    Я без діла не сумую,
    їх у зошиті малюю.
    Хочеш льотчицею стати? – 
    будем разом малювати!»

    Опустивши долу очі,
    ти погодилась охоче.
    І тоді я здогадався,
    що в тебе я закохався.

    Я радію, ти радієш!
    Це любов! – ти розумієш.
    І літають літаками
    сторінки за сторінками!

    Раптом вчителька з’явилась
    та над нами нахилилась!
    І чорнило, і чорнило
    ти на платтячко розлила…

    Так нежданою бідою
    ми розлучені з тобою.
    Перший клас! А вже страждання
    від нещасного кохання…

    1991

     

    4.    В России

    Я впервые в российской глубинке,
    занесён из древлянской страны.
    Вся деревня сошлась по старинке,
    смотрит, судит со стороны.

    ...Про нелёгкое мамино детство
    за столом вспоминает родня.
    Так мне дарится память в наследство
    вместо плуга, избы и коня.

    Мне ещё ожидать с неба манны.
    Только чувства уже смятены.
    Там – деревня была Тараканы.
    Вон – пустые стоят Крысаны.

    ...Мама к старой берёзе припала:
    «Здесь когда-то стояла изба,
    где мы жили. Потом разбросала
    нас по белому свету судьба».

    ...За оградой в полуденном солнце
    млеют травы, колышется зной.
    Я распахиваю оконце
    и бегу по земле родной.

    Где-то там, за лугами, Вятка,
    утомлённо гудит пароход.
    Мне легла на колени тетрадка,
    и десятый исполнился год.

    Я наивен. Но, к этому краю
    сопричастием осенён.
    И, как будто, уже ощущаю 
    связь таинственную времён.

    1994

     

    *   *   *
    Улетел мой птенчик желторотый
    в дальние и тёплые края.
    Там во сне он спрашивает: «Кто ты?».
    Здесь я отвечаю: «Это я».

    Но ему неведомо участье
    под своей наивною звездой.
    У него своё на свете счастье…
    Счастье-то своё. Но птенчик – мой.

    1994


    *   *   *
    У меня нет денег.
    Замыслы не те.
    А душе вина надо бы.
    Что ж – в голодном теле,
    да не в суете,
    и не во плену жадобы.

    В суете удачу 
    стоит ли искать?
    Лучше в уголке сяду я.
    Ни о чём не плачу – 
    нечего терять.
    Тихо небеса радую.

    А душа – в Природу!
    Значит, хочет жить!
    Что ж её держать взаперти?
    Чувствую свободу –
    сбросить и забыть
    тяжесть, что принёс к паперти!

    Светится лампадой
    на небе закат.
    В мире – благодать вешняя.
    Ничего не надо.
    Я ли не богат?
    Вся моя душа – здешняя.

    Звание поэта
    я другим отдам,
    не кичась своим рубищем.
    Выпью же за это.
    Благо, есть вода.
    А вино – Бог даст –
    в будущем.

    1994


    Лунная роса
                            О.Ч.

    Одинокая птица в ночи,
    ты сидела, окутана мглой.
    В кухне с крана сочилась вода,
    а над крышею месяц висел.
    И на кровлю стекали с рожка
    капли тихие лунной росы.
    А тебя донимала тоска,
    и держала за стрелки часы.

    Сколько их – тех невидимых струй,
    составляющих жизнь и мечты!
    Где она – матерьяльность вещей –
    переходит в незримость для глаз?
    И невольно заплакала ты
    над обрывком судьбы дорогой…
    Ах, как сладко её искушать!
    О, как больно бывает потом!

    …Но, пока мчится поезд в июль,
    и под млечной дорогою степь, –
    позабудь же про годы и дни,
    слушай звёздное пенье цикад!
    Отрешись, ничего не боясь,
    унесись в эту сладкую негу,
    что пропахла полынью степной
    и, как старые вина, горчит…

    В неких вымыслах наших – дурман.
    Но дурман сей целебен для ран.
    Он на капельках лунной росы
    был настоян за эти часы…

    1994
    Киев – Керчь


    Преддверие

    Зимы завоевательный поход
    окончен будет ночью.
    Природа замерла. Тепло
    последнюю усталую когорту
    собрало из истерзанных остатков
    всё побеждавшей некогда Весны,
    которая из яркого зенита,
    из августовской неги расслабленья
    в беспомощное бегство обратилась,
    и пала духом, – что сойдёт на нет.

    Но эта обречённая когорта
    так странно с положеньем не смирялась,
    когда, казалось, всё уже свершилось
    и всюду воцарились холода;
    они собрались в силы ледяные
    и окружили низменную местность,
    где к этой ночи теплилось покуда
    дыханье уходящих навсегда. 

    И без оптимистических наивов,
    так свойственных эпохе созреванья,
    Природа погружалась в размышленье 
    в сияньи звёзд полуночных огней…
    Прислушайтесь, всмотритесь в этот образ,
    хотя в нём так же всё несовершенно,
    как всё несовершенно в этой жизни
    пред замыслом, витающим над ней... 

    Ах, это время холода и смуты,
    и эта жизнь – в единственное время…
    Так отлетели души убиенных.
    Пора и их отлёт благословить.
    Есть тайное всему предназначенье,
    всё зачтено, и будет продолженье!
    Иначе – нет надежды на спасенье
    и душу ни во что не воплотить.

    …Вот грустная история Природы
    в преддверии истории рожденья…

    А я – живу, бросаю в печь поленья,
    в надежде эту зиму пережить.

    1994 


    Осенний романс

    Вечера осенние, –
    как моя душа.
    Бродит вдохновение,
    листьями шурша.
                Чистота небесная,
                тихо и свежо.
                Ах, пора чудесная!
                Как мне хорошо!

    Нечего загадывать,
    нечего решать.
    Что за осень! Надо ведь
    этак утешать!
                Что за повесть пишется
                в сердце между строк!
                Вслушиваюсь. Слышится:
                «Хорошо…»

    Хорошо, – не странно ли –
    среди стольких драм?
    Все сюжеты канули –
    во спасенье нам.

                Рядом – ты, хорошая.
                Но дрожишь. Свежо.
                Дай, пиджак наброшу я…
                Правда – хорошо?

    1994  


    *   *   *
                                            В.М.

    Ни жиру, ни богатства я не нажил.
    И разумом до тела не дорос.
    Я помню, друг, ты мне сказал однажды:
    «Ты худ, как на распятии Христос».

    По-будничному с уст твоих сорвалось,
    без зла и лести, зримое в словах.
    «А мне – подумал я – не раз случалось
    кривить душой и прятаться за страх».

    Хотелось – в завтра, жить, а дальше – выжить…
    Мы все такие – ввек иль до поры.
    И каждый свою лепту внёс, чтоб выжить
    тех, кто нарушил правила игры.

    Я сам – давно ушёл из круга злого,
    сам – вне игры, и счастлив сознавать
    себя подобьем Божьим, и иного
    своей душе не смог бы пожелать.

    Не поддаюсь ни алчности, ни снобу,
    канонов пустозвонных не блюду,
    лишь собственную грешную худобу
    я на алтарь души своей кладу.

    …Прости мне, друг, невольное пижонство.
    А за подобье – Бог меня простит.
    В моих руках – картонный меч и щит,
    а всё кругом – сплошное вероломство,
    что нам с тобой погибелью грозит.

    1994


    Сплав по горной реке
                                                          Игорю Дашко

    Что за время такое
    то, в котором живу?
    Всё бегу от него я,
    а оно – наяву,
    с гор потоками мчится,
    не сломись, удержись!
    Разве можно смириться
    с тем, как бьёт тебя жизнь?
    В ней – за веру, в крушенье – 
    без проклятий и слёз.
    В свете глаз – отрешенье,
    мир возвышенных грёз.
    А оглянешься – снова
    тонешь в бурной воде,
    где соломинка-Слово
    вдруг спасает в беде…

    …А потом, после сплава,
    смотришь в угли костра…
    Эта страсть – не забава.
    Эта жизнь – не игра.

    1994


    Колокол.* Памяти поэта Бориса Чичибабина

    Пройдена жизнь меж камней да ухабин…
    А за банальной строкой
    горечью: умер Борис Чичибабин.
    Выпью за упокой.

    Что нынче в Харькове предпохоронном? –
    снег да вокзальный лязг,
    сумерки, в хаосе заоконном
    время житейских дрязг.

    Город – дворняга, судьба – мегаполис,
    жертвенность и маета,
    с дымом Отечества от околиц,
    в верою во Христа…

    Где там Парнас? До Парнаса далече.
    Важно ведь – что внутри.
    Впрочем, я думаю, к траурной речи
    могут поспеть спилкари.

    Смерть к послесловиям милосердна –
    жалует всех живых.
    Я лишь хотел помолиться усердно,
    а перешёл на стих.

    Так уж случилось, в груди кольнуло
    сердце – осколок дней.
    Слов оболочка, как боль, сутула.
    Главное – свет над ней.

    Сердце и свет – им нельзя разминуться.
    Иначе – для чего?
    Тьма ж и по смерти не сможет коснуться
    светлой души его.

    Верю поэту, чья жизнь – дорога
    среди камней и ям,
    кто перед совестью, миром и Богом
    весь был открыт и прям.

    Белые крылышки – к вышнему небу;
    вот уже невесом,
    всадник, подобно Борису и Глебу,
    мчится в свой вечный дом!

    Что не убит – утешает, собраты.
    Да и не об этом я.
    Души – они чистотою крылаты,
    смерть – она всем своя.

    Родина стынет в декабрьскую стужу.
    Веки поэт смежил.
    Верность земную в душе не нарушу –
    тем, кто её хранил.

    Всех понимаю на этом свете.
    Кто теперь не эмигрант?
    Но, будто клином сошлись в поэте
    Родина и талант!

    …Дымно и совестно. Век истекает,
    горести, слёзы, страх…
    Умер Поэт. Но звучит, не смолкая, 
    Слово любови и вера святая –
    колокол в небесах…

    Декабрь 1994
    * «Колокол» –  также название книги стихов Б. Чичибабина (примеч. автора)


    Читая Чичибабина

    Я прост. Но где ж пристать
    в миру, на Дух скудеющем?
    Сознанью – не кумир,
    скорей всего – изгой…
    Но я люблю читать
    Бориса Алексеича.
    Вот осиянный мир
    и промысел благой!

    Есть Грин, есть Бах, есть Блок..,
    свет добрый в душу сеючи;
    на языке реки 
    я с Гессе говорил.
    Но этот жаркий слог
    Бориса Алексеича
    я б выделил, мой Бог,
    и в тысяче светил.

    Смотрю за грань времён,
    о тленном не радеючи.
    Знак Вечности – печаль.
    Но зло в ней не живёт.
    Лик Пушкина склонён 
    к Борису Алексеичу,
    и Гоголь, глядя в даль,
    из сердца слёзы льёт.

    И так печаль тиха, 
    что зримы, сердце греючи,
    травинушка, родник
    и нежность тополей.
    В них слышен звук стиха
    Бориса Алексеича…
    И мой – в душе возник
    и просится: Излей!

    Пусть негде мне пристать
    в миру, на Дух скудеющем, –
    нисходит благодать
    на душу с высоты.
    И хочется читать
    Бориса Алексеича.
    И хочется писать –
    как дышишь – просто – ты.

    Июнь 1996


    Весна

    И всё-таки, весна неотвратима.
    Я будто пробуждаюсь ото сна.
    А мне уже казалось: мимо, мимо
    души усталой пролетит она,

    и ничего такого не случится,
    продлятся будни, с ними их дела…
    Но девочка Весна, как ученица,
    в мой грустный мир застенчиво вошла. 

    Как это всё необъяснимо ново –
    явления видений наготы
    и невозможность шествовать сурово
    по теме первозданной чистоты!

    Привычен страх, и я – боюсь сближенья.
    А всё равно – вдыхаю и тянусь.
    Потом бегу, бегу от наважденья
    и, грешный, о прощении молюсь.

    …Вхожу в трамвай, гляжу на перекрёстки.
    Везде всё, вроде, то же. Да не то!
    Студентки – с чем сравнить? – ну, как берёзки,
    бегут по переходу, сняв пальто!

    А в этой вечной давке вдруг не тесно.
    Ко мне прижалась женщина слегка;
    плывём, качаясь… Ах, как интересно
    сквозь муть стекла смотреть на облака!

    Потом она выходит. На мгновенье –
    лишь беглый взгляд, похожий на смущенье.
    Что ж, в этот день такой я не один
    среди обычных женщин и мужчин.

    Наука жить – по-новому занятна.
    Казалось бы – мы косны и грубы.
    Но – веточки пасхальные вербы
    у бабушек в руках, но солнца пятна

    под сенью лип раскрывшихся желёз,
    но дождь слепой из тополиных слёз,
    но юность, возвращённая обратно
    на краткий срок цветенья абрикос…

    И вот я возвращаюсь в грустный дом.
    Нет, я врываюсь в сон его, как гром!
    Бужу его ленивых старых духов, 
    полжизни продремавших за столом.

    Вношу весну в объятиях души
    в полночный храм. Взволнована, прекрасна!
    И Купидон кивает: Согреши,
    представь, вообрази.., она согласна!

    И чувств, и ощущений новизна,
    и этот каждый вдох неповторимый!
    И шепчет: «Я люблю тебя! Любимый!» –
    счастливая, наивная жена.

    1995


    Состояние
                                   Н.Чернявскому

    Так мелодия одна без куплета,
    так любовь одним-одна без ответа,
    так травиночка под зноем и ветром,
    жизнь одна, и до чего ж коротка!..
    Так и сам я, так и сам я – всё это;
    хоть не Бог, зато – с душою поэта,
    счастлив тем уже, что есть я у Света,
    и такая же на сердце тоска.

    Я не в поисках причин и последствий,
    жизнь полна ли, лишена ль соответствий.
    Знать, душа моя не вышла из детства –
    на любой её порыв – остриё.
    Как же всё приобретает значенье –
    даже детское её огорченье,
    даже слабое её увлеченье
    и предчувствие бессмертья её!

    Ну, а рядом, в мире злобы и чванства
    всё мы просим у судьбы постоянства,
    безрассудство ж потрясает пространство
    и паяцы одержимы игрой.
    Там бесчестием кичатся невежды,
    а на совесть, что на ветер, надежды;
    человека там отыщешь ли между..,
    не нарвавшись на «А ты кто такой?»

    …Просто жить. Но мало кто так умеет,
    и чужою суетой не болеет.
    А молва с хулою знай своё мелют
    (хоть не золото, да, всё ж, барыши).

    Лишь бы были мы ещё терпеливей,
    хоть немножечко ещё, но счастливей.
    Счастье, право же, не спор со стихией,
    а предчувствие бессмертья души.

    1995


    Паучок

    День был тихим, ясно-голубым,
    солнышко осеннее блестело.
    К нам в окошко лёгкая, как дым,
    паутинка с улицы влетела.

    Паучок держался за неё,
    будто правил точно и с расчётом,
    и в конце удачного полёта
    сплёл над колыбелькою жильё.

    Колыбель была ещё пуста, 
    в ней до той поры никто и не был.
    А терперь – вот… Всё же, неспроста
    паутинки странствуют по небу.

    Спи, дитя. Пусть ангелы к тебе 
    добрыми в ночи приходят снами.
    И счастливой молится судьбе
    паучок невидимый над нами.

    1996


    *   *   *
                                   Игорю Семененко 
    Улетай...
    Это грустно...
    Ну что ж, улетай за далёкие горы,
    за другие моря. Та земля, она тоже твоя.
    Вспоминай – 
    как он там и какой без тебя он, твой город
    и что живы ещё в нём (даст Бог – будем живы) друзья.

    Улетай...
    Было много прощаний у этого берега Леты.
    Осень шлёт предсказанья: что было – прошло и не жди.
    Может, мы слишком рано поверили грустным приметам?
    Ведь отраднее верить, что лучшее, всё ж, впереди.

    Слёз не помнит река, уходящее не окликает.
    Не Отечества дым над землёю, а просто туман.
    И минуют года, как вода, и как ты, протекая
    мимо наших судеб, мимо душ незалеченных ран.

    Улетай...
    Это просто хандра. Видишь? – мальчики верят в гитары
    и влечёт их любовь в этот жизни чудной балаган.
    Ты ж счастливо лети. Над тобою пылают стожары
    и ведут, будто вешки, в неведомый твой Зурбаган.

    24.09.1996


    *   *   *
                                         Серёже

    Когда тебя грешные судят,
    а ты, брат, стираешь бельё,
    и белые флаги – как люди,
    и сердце открыто твоё…

    Когда тебя грешные судят
    (ещё раз подумаем – кто), –
    ну пусть им занятие будет.
    А сам ты при деле зато.

    И в мудрое лоно покоя
    не грешный войди, не святой;
    а будь осенён чистотою,
    любовью, творящей мечтой…

    Ах, время – летит очумело.
    День – совесть и стыд продаёт.
    (Он сделает подлое дело
    и тень на плетень наведёт.) 

    Но ты, брат, ты тем оставайся.
    Я верю в картонный твой щит.
    Пред злобой людской не сдавайся,
    твой Ангел тебя да хранит!

    А им – подрядившимся в судьи –
    вот сердце, как есть, неглиже…

    Не будьте жестокими, люди,
    к ещё не отпетой душе.

    Январь 1997
    Киев – Кривой Рог


    Грибной пирог
                                                 «Человек... есть не что иное,
                                                 как узкий опасный мостик между природой и духом».
                                                                    Герман Гессе, «Степной волк»

    Какая благодать! Рассвет забрезжил робко.
    Туман. Недвижен лес. Всё – тайна. Тишина.
    Иду искать грибы. Ещё легка коробка,
    бодр и пружинист шаг, душа чиста до дна.

    Вот первый мой поклон у краешка тропинки.
    Почудилось. Ну, что ж – глазам во тьме не верь.
    А уши навостри на шорох от ложбинки:
    Эй, кто там, отзовись, ты птица или зверь?

    Мне отдых быть в лесу. А зверю, ох, непросто:
    попробуй, прокормись да шкуру сбереги…
    Вот так же – мне в миру, налипшем, как короста…
    (Прости меня, Господь! А миру – помоги.)

    …И что есть жизнь моя пред Вечностью и Богом?
    Живи и сам решай, будь мерой и ценой.
    В раздумье о душе, на поприще убогом,
    в страданиях земных век протекает мой…

    Ну, надо ж? – понесло. Собрался за грибами.
    А над столом, порой, и строчки не создашь.
    Вон солнышко взошло! Вот пень твой под дубами!
    Пожалуйста – садись, берись за карандаш!

    В прекрасное глядеть ещё не есть работа.
    Так бабочка: вспорхнёт – и снова в закуток.
    Когда достоин од всяк листик и цветок,
    то, как сказал поэт, хватило б только пота!

    Как всё переплелось! И не нарочно. Право,
    я с тем забрёл, как в лес, в многоголосье строк.
    Двенадцать дней прошло, как умер Окуджава.
    Похоже – сирота... Не надо... Видит Бог –

    я сам несу свой крест, не раб и не избранник,
    я сам собой гоним и сам в себе изгнанник.
    И кто мне скажет, что в потоке дней
    я не достоин участи моей?

    Пустынником всё мимо толп иду,
    рассвет мечтая встретить в том саду,
    что чудится в дали обетованной,
    придуманной, но, важно, – в не обманной.

    Поэт не может к дали не идти.
    Не вопрошай – Зачем? Не говори – Всё тщетно.
    Прочь чуждое – Уймись, повороти!
    Свернувшие отстали незаметно.
    И он один. И нет назад пути…

    Иных тщетою здешней не пораню.
    Сияет мир под солнечною ранью, 
    как будто вознесён на небеса!
    И можно вечно следовать призванью!
    А коль положен нимб по состоянью,
    то мой – вот: паутинка и роса.
    …………………………………………………

    Постскриптум.
    Мне везёт! Не зря брожу кругами!
    Растут, растут грибы! Трофеям счёту нет!
    Слегка отяжелев, почуяв твердь ногами,
    я рад и даже горд, что заслужил обед.

    Красавец боровик из-под куста лукаво
    глядит. На нём мураш – служака часовой.
    Спасибо, брат, тебе! Как там твоя держава?
    Инстинкт, поди, силён? Я сам был рядовой…

    Прошли те времена, когда людское море
    на праздных площадях пьянило, как вино.
    Я нынче ветру друг, гуляю на просторе,
    и в собственном дому как эмигрант давно.

    Чем ближе синий свет мечты и непокоры,
    чем зримей волчья степь сквозь будней коридоры,
    тем чаще снится дом над тихою рекой.
    О, бездна женских слёз! О, горькие укоры!
    А ведь итог один – погибель и покой.

    Вот – гриб… И он упрям. Да червь упрямца точит.
    Как в теле ни держись – всё ж, обратится в прах.
    Пока ещё ты цел, тебя хоть кто-то хочет,
    а старый и гнилой не нужен и за страх.

    Но, если дан огонь, а с ним – душа живая,
    то, стало быть, есть шанс над тленьем воспарить!
    Природа ж жестока, сколь суть её иная – 
    пройти несчётный круг и вновь всё повторить…

    Маслята всей семьёй спешат в мою коробку.
    Нет, это от чудес – явление грибов!
    Как страшен мне возврат в людскую нервотрёпку,
    где оскоплённый ум расчётлив и суров,

    где мне – за птичий корм – нырянье в быстротечность,
    в тот мутный омут, в страх, во тьму небытия…
    А я бы всё глядел в мерцающую вечность
    поэзии, любви!.. Так кто же, кто же я? –

    Мечтатель? Блудный сын? Агнц Божий? Иль безбожник?
    Но душу не разнять на струи, что слились.
    Мыслителем не став, всей сущностью – художник,
    равно творю я мир и чувственную высь.

    Как несопоставим ни с чем моих сомнений 
    мучительный разброс и мой недолгий век!
    С природою слиясь, я слышу – Ты мой гений!
    А к звёздам устремясь – ты жалкий человек. 

    Как быть? Кто знает? Но, сверх истины и меры
    путь праведным сочту – страданий и любви.
    И под ноги, идя, смотрите, гулливеры!
    Прошу меня простить – мы ходим по крови.
    ………………………………………………….

    Так быстро день прошёл, сгорел в пылу, как спичка.
    Меж терний уж скользнул, и взвилась мошкара.
    Последний мой поклон – Привет, привет, лисичка!
    Замешкалась, сестра; а мне уже пора.
    …………………………………………………….

    А вот и эпилог.
    Что завтра – я не знаю…
    А нынче, жизнь моя, мы подведём итог!
    Над бездною скользит, румянясь и вздыхая,
    творящая душа и плоть её земная –
    на жертвеннике дня
                                       в печи
                                                   грибной пирог.

    1997


    *   *   *
    Мой маленький мальчик, сыночек родной,
    с какого ни глянуть этапа –
    на свете похожих судеб – ни одной;
    и ты будешь лучше, чем папа.

    Дай быть ему, Господи, духом сильней,
    в Любови – не шаткого трапа,
    и помнить, что нет человека родней
    по крови, по сердцу, чем папа.

    9.11.1997

     

    Copyright MyCorp © 2017



    Страница Олега Рубанского на Bards.ru

    Олег Рубанский на www.bards.name - песни Олега Рубанского на Bards.name (клуб АП "Арсенал")

    - персональная страница О. Рубанского на сайте POEZIA.ORG

    Олег Рубанский в Интернет-проекте "Киевский календарь"

    Страница О.Рубанского на сайте http://www.stihophone.ru/ (записи в mp3)

    http://www.fiesta-club.net/ - Спектакли и концерты авторской песни в Киеве. Проект С.Рубчинского

    Владимир Новиков - Персональный сайт барда Владимира Новикова

    Юрий Востров

    Татьяна Рубанская – официальный сайт исполнителя авторской песни

    Страница памяти поэта

    Александра Шаргородского

    (1947 - 2004)


    Довлет Келов - Сайт памяти Довлета Келова (1955 - 2004)


     
     
      
     
    Статьи, фото, стихи, рисунки, микроблог